Москва слезам не верит [сборник] - Данил Лукич Мордовцев

Мортус безнадежно махнул своей смоленой рукавицей.

— А ты ж? — обратился он к рыжему.

— Да меня, брат, не пущают из Москвы, заперли ее всю.

— А я втику…

— Ну, смотри, брат, пропадешь ты с своей Горлинкой да Украинкой.

— А луче пропасти на воли, ниж оце так…

И он указал на свою телегу с трупами, на другие такие же телеги, то там, то здесь скрипевшие по улицам, на мортусов, волокших к возам свои жертвы, на молящийся в ужасе народ…

— А он бач! — показал мортус по направлению к небольшому каменному дому с закрытыми ставнями.

У ворот этого дома стояли ямские дроги, запряженные парою взмыленных лошадок. По круглой фигурке, красному, лоснящемуся от жиру и утомления лицу, рыжий тотчас узнал, что это их веселый доктор толчется у ворот. Тут же, верхом на коне, какой-то офицер и суетившаяся, охающая баба с огромным, словно от дверей ада, ключом.

— Не попаду, батюшки, рученьки дрожат… ох! — охала баба, стараясь попасть огромным ключом-рычагом в висячий у ворот замок, такой величины, что голова бабы казалась меньше его.

— Ну-ну, живей, тетка; может, еще и захватим, торопит веселый доктор.

— Ох, где захватить!.. Не стонал уж…

— Ну, ин дай я отомкну! — отозвался стоявший тут же у ворот средних лет мужчина, не то купец, не то сиделец. — Все добро мое и ключ мой…

Баба покорно передала ему ключ. Ключ-рычаг вложен в огромное отверстие замка. Замок-гигант завизжал, щелкнул раз-два-три — замок распался… Ворота, скрипя на старых ржавых петлях, распахнулись, открылся темный с навесами небольшой двор, словно зияющая пасть, из которой пахнуло смрадом, всякой плесенью и переквашенными, гниющими кожами и овчинами, догнивавшими под душною тенью навеса… Офицер сошел с коня и отдал его докторскому вознице.

— Вот где наша Индия! — поднося к носу кусок камфоры и обращаясь к молодому офицеру, заметил веселый доктор.

Офицер с ужасом всплеснул руками.

— И это миллионер!.. Из этой норы он ворочал всею Россией)!

— Мало того, он своими миллионами держал в руках, — что в руках, в ежовых рукавицах, — Казань и Нижний, Киргизскую орду и всю Сибирь… Он всю Европу завалил своими кожами и русской кожей прославил Россию…

— Так это его кожей гордятся парижане?

— Его… и запах этот же…

Собака с цепью на шее, худая как скелет, при входе чужих людей слабо залаяла, силясь подняться с земли, но от слабости и от тяжести цепи снова падала…

— Ишь, и ее голодом заморил! — покачала головой баба.

— А тебе бы ее сайками да медом кормить, — огрызнулся тот, что отпер ворота.

— Не медом…

Пришедшие подошли к крыльцу. Дверь оказалась запертою изнутри. Приходилось выламывать ее.

— Эй, таран! Молодцы, сюда, — закричал офицер, хлопая в ладоши.

В воротах показались четыре дюжих солдата. Они втащили во двор ручной таран, на четырех толстых ногах и на цепи дубовое бревно с железною головою… Этим орудием каждый день приходилось вышибать ворота и двери у выморочных домов… Уставили таран у двери… Баба со страхом отошла в сторону, крестя свое толстое рябое лицо и свою полную, словно у двух холмогорских коров вымя, грудь…

— Сади! — скомандовал офицер.

— Стой, ваше благородие! Дверь испортят, — останавливал тот, что отпер ворота.

— А тебе что до того?

— Как что! Я наследник ихний буду, Сыромятов…

— A-а!.. Так что ж! Дверь ломать надо…

— А кто заплатит за полом? — настаивал Сыромятов.

— Ты же, — с презрением отвечал офицер и отвернулся. — Сади, ребята!

Последовал удар, раз… два… три! Трещит дверь…

— Я буду жаловаться! — протестует Сыромятов, топчась на месте. — Это разбой…

— Хорошо, хорошо, любезный, — успокаивает скрягу веселый доктор. — Тебе заплатит… он же, — и доктор указал на дверь, которая с треском грохнулась в сени.

Вошли в сени, перешагнув через разбитую дверь. В сенях запах затхлости и гнили. Тронули внутреннюю дверь, заперта. Надо и ее ломать… «Эй, таран!» — командует офицер. «Стой! Что ж это такое будет! Весь дом разобьют»… — протестует Сыромятов. — «Сади!» — кричит офицер. «Раз… два-три!» — И эта дверь грохнулась на пол. Темно в доме, хоть глаз выколи… И тут запах гнили и затхлости.

— Фуй, как воняют миллионы… ну! — гадливо говорит доктор.

— Отворяй ставни, баба! — командует офицер.

Баба дрожма-дрожит, но повинуется… Взвизгнула задвижка, заскрипел болт, звякнул обо что-то, и железная ставня открылась. За нею другая! Третья… Мрачный дом миллионера осветился, редкое торжество для мрачного дома! Чинно кругом и строго, как в монастыре: старая мебель в чехлах, словно покойники в саванах, и ничего лишнего, даже удобства…

Идут дальше, в следующую комнату: впереди веселый доктор, за ним офицер с камфорой у носа, словно барышня на бале с букетом; за ним Сыромятов, жадно обозревающий мебель, стены, окна, даже железные, тронутые ржавчиной задвижки от болтов; за Сыромятовым баба, ступающая по полу так, точно она боится провалиться сквозь пол своим грузным телом; за бабою — поджарый, редковолосый и скорченный, как старый, негодный ключ, слесарь, весь пропитанный железною ржавчиной и обсыпанный опилками; в сухой и темной, словно луженой, руке его погромыхивает связка всевозможных ключей.

Подходят к последней двери в угловую комнату, в контору, кассу и спальню, заперта нутряным дверным замком, и не видать бородки ключа в отверстии, не торчит ключ, значит, вынут…

Чуется уже запах мертвечины… Это не кожи, не затхлость…

— Фу! Тут мертвечина! — говорит офицер, содрогаясь.

— Да… это кровь и пот русского народа, превращенные в миллионы… Они смердят, — нагибаясь к замочной скважине, замечает веселый доктор.

Лихорадка начинает бить Сыромятова-наследника… А что как он жив да погонит всех, и его, наследника…

— Отпирай, чего стоишь! — судорожно обращается он к слесарю.

— А что пожалуете за труд? — ежится тот.

— Это не мое дело, а вон их (и скряга показывает на доктора и офицера).

— Али пятака жалко?

— Жалко! Мне и полушки жалко, потому не мое дело, не я запирал дверь, не я и плачу.

— Ну, отпирай! — приказал офицер.

— Только не на мой счет, ваше благородие, — торопится протестовать скряга, — пущай на счет казны отмыкает…

У этой даже страшной двери веселый доктор не выдерживает и хохочет… Баба вздрагивает…

— Вот как наживают миллионы, н-ну! — удивляется доктор.

— Полушка копейку родит, а копейка рупь, а рупь мильоны, — ворчит наследник.

— Фу! Это ад! — не выдерживает молодой офицер.

Ключ щелкнул. Дверь подалась, отворяется. Темно там, но оттуда так и пахнуло трупом! «Отворяй ставни». Баба крестится, дрожит и не идет. Доктор сам входит в полутемную комнату